Статус: Офлайн
Реєстрація: 22.02.2007
Повідом.: 12654
Реєстрація: 22.02.2007
Повідом.: 12654
Интервью Навального
Интервью Алексея Навального немецкому журналу "Spiegel". Полная версия
Алексей Навальный дал своё первое развёрнутое интервью журналу Spiegel. По ссылке небольшая выжимка из этого интервью. Я публикую мой русский перевод всей немецкой статьи журнала, которая доступна только подписчикам.
В среду, в шесть часов утра, Алексей Навальный появляется в берлинской редакции SPIEGEL, чтобы дать интервью. Офис находится всего в нескольких шагах от клиники Шарите, где он лечился в течение месяца и находился между жизнью и смертью.
Только на прошлой неделе российского оппозиционера, отравленного нервно–паралитическим ядом Новичок, выписали из больницы.
Четыре сотрудника полиции охраняют его визит. Навальный, который некоторое время назад вообще не мог ходить, идёт наверх по лестнице, а не едет на лифте.
Алексею Навальному 44 года и он самый известный российский оппозиционер. Но после покушения на его жизнь в сибирском городе Томске, он стал политиком мирового масштаба. Ангела Меркель активно выступала за его транспортировку в Германию. Поскольку он был отравлен веществом, которое может быть создано практически только в государственных российских лабораториях, вопрос о личной ответственности президента России Владимира Путина поднимается во всем мире. Это не первый случай убийства российского оппозиционера, но это первый случай, когда обстоятельства так сильно указывают на Кремль. Кремль же отрицает любую причастность.
Интервью журналу SPIEGEL — это первое интервью Навального после покушения. Во время встречи он кажется сконцентрированным, многое помнит — и все же можно увидеть последствия его отравления. По шрамам на шее видно, где именно ему делали искусственную вентиляцию лёгких. Когда он наливает воду из бутылки в свой стакан, это стоит ему больших усилий. Он должен использовать для этого обе руки. Он отказывается от помощи. "Мой физиотерапевт говорит, что я должен приложить все усилия, чтобы все сделать сам,“ — говорит он.
Навальный нервничает больше, чем во время предыдущих интервью. Он заметно похудел в лице, фигура стала более жилистой. Он похудел на 12 килограммов. Но его голос остался таким же, как и его юмор и ирония. Рядом с ним сидит Кира Ярмыш, его пресс–секретарь. Она сидела с ним рядом в самолете 20 августа, когда начались симптомы отравления. Перед началом разговора Навальный хочет сказать что–то от себя.
Навальный: Для меня важно, чтобы это интервью появилось в немецкой прессе. Я никогда не был тесно связан с Германией. Я здесь никого не знаю. Я не знал ни одного политика. А теперь оказалось — видите как у меня уже дрожит голос, я стал таким сентиментальным — что именно немецкие политики и Ангела Меркель, заинтересовались моей судьбой и спасли мне жизнь. Врачи Шарите спасли мне жизнь во второй раз, и, что более важно, они вернули мне мою личность. Так что первое, что я хочу сказать: я чувствую огромную благодарность ко всем немцам! Я знаю, это звучит немного пафосно, но Германия стала для меня особенной страной. У меня почти не было связи с Германией, я впервые оказался в Берлине всего три года назад! А потом столько человеческих симпатий от стольких людей.
Spiegel: Это порадует наших читателей. Как поживаете, господин Навальный?
Навальный: Намного лучше, чем три недели назад, и с каждым днем становится ещё лучше. Не так давно я мог подняться только на десять ступенек, но теперь я могу подняться на пятый этаж. Самое главное для меня — это то, что мои умственные способности вернулись. Ну, может быть, в ходе интервью мы увидим обратное (смеется).
Spiegel: Вы написали на Instagram, что больше не можете стоять на одной ноге.
Навальный: Сейчас эта способность вернулась ко мне снова. Моя новая задача — встать на одну ногу и вытянуть вперёд другую. Это я тренирую каждый день. На самом деле, эти упражнения делают некоторые девяностолетние в парке.
Spiegel: Насколько хорошо вы спите?
Навальный: Это моя самая большая проблема. Раньше я смеялся над людьми, у которых были проблемы со сном, потому что у меня самого их никогда не было. Но потом наступила кома, анестезия, абстиненция после прекращение приёма обезболивающих, это подвешенное состояние, когда я не спал, но и не бодрствовал. С тех пор я не могу заснуть без снотворного.
Spiegel: Когда вы потеряли сознание, вы были российским оппозиционером. Когда вы вышли из комы, вы стали политиком мирового масштаба. Канцлер Меркель навещала вас у вашей постели. О чем вы с ней говорили?
Навальный: Это было на прошлой неделе. Это произошло совершенно неожиданно: Дверь открылась, вошли мой лечащий врач и Меркель. Это была частная встреча, в семейном кругу, при которой присутствовали моя жена Юлия и мой сын Захар. Я не могу рассказать вам о деталях, но мы не обсуждали ничего секретного или сенсационного. Визит был жестом. Я был впечатлен тем, как хорошо она информирована обо всём что происходит в России и о моём случае. Есть детали, которые она знает лучше меня. Она действительно имеет глубокое понимание того, что происходит в России. И когда ты говоришь с ней, ты понимаешь, почему она так долго руководит Германией. Я поблагодарил ее за проявленную инициативу и она сказала: "Я делала только то, что было моим долгом".
Spiegel: Как выглядит ваша повседневная жизнь после выписки из больницы? Где вы живёте?
Навальный: Я живу в Берлине с женой и сыном. Моя дочь вернулась в университет Стэнфорда. Мы арендовали квартиры. Моя повседневная жизнь однообразна. Я тренируюсь каждый день, больше я ничего не делаю. Утром я гуляю по парку, это моя задача, потом выполняю упражнения с врачом, вечером снова гуляю. В течение дня я пытаюсь работать на компьютере. Врачи говорят, что я могу выздороветь на 90%, может даже на 100%, но на самом деле этого никто не знает. В основном я что–то вроде подопытной свинки — не так уж и много людей, за жизнью которых можно наблюдать после отравления нервно–паралитическим ядом. В какой–то момент они, вероятно, напишут обо мне в медицинских журналах. И мне нравится делиться своим опытом. Серьезно, российское руководство выработало такую склонность к отравлениям, что в ближайшее время это не прекратится. Тогда моя история болезни будет поучительной.
Spiegel: Согласно вашим сообщениям в социальных сетях, кажется, что вы часто вставали с постели в больнице.
Навальный: Врачи и медсестры Шарите — самые терпеливые люди в мире. Я был трудным пациентом. Я встал ночью в палате реанимации, вырвал все трубки из тела, кровь текла. Позже, когда я уже был в сознании, узнал окружающих и заговорил, у меня начались истерические приступы. Я сказал, что я здоров и хочу поехать в отель. Через несколько недель я понял, что это странное поведение стало результатом отравления.
Spiegel: Давайте восстановим хронологию событий. Давайте начнем с вашего последнего воспоминания до того, как вы потеряли сознание. Сейчас 20 августа, 8 утра. Вы в самолете из Томска в Москву. Вы провели несколько дней в Сибири. О чём вы в этот момент думали?
Навальный: Это был замечательный день: я уезжаю домой, напряженная и успешная деловая поездка уже позади. Мы снимали фильмы о региональной избирательной кампании, всё прошло отлично. Я cижу в комфортном кресле самолёта в ожидании спокойного полета, во время которого я смогу посмотреть сериал. Дома, в Москве, я хочу записать свою еженедельное передачу на YouTube, а затем провести выходные с семьей. Я чувствую себя хорошо, как и в аэропорту. А потом... Это трудно описать, потому что это ни с чем не сравнится. Органофосфаты атакуют вашу нервную систему, как DDoS–атака — ваш компьютер. Это перегрузка, которая уничтожает вас. Ты больше не можешь концентрироваться. Я чувствую, что что–то не так. Я в холодном поту. Я прошу у Киры рядом со мной носовой платок. Потом я говорю ей: "Поговори со мной. Мне нужно услышать чей–то голос, со мной что–то не так.“ Она смотрит на меня как на сумасшедшего и начинает говорить.
Spiegel: Что произошло потом?
Навальный: Я не понимаю, что со мной происходит. Приходят стюарды с тележкой — я хочу сначала попросить у них воды, но потом говорю: „нет, дайте пройти, я пойду в туалет.“ Я умываюсь холодной водой, сажусь на туалет и жду, снова умываюсь. А потом я думаю: „если я не выйду сейчас, я никогда не выберусь отсюда“. И самое главное впечатление было: ты не чувствуешь боли, но знаешь, что умираешь. И ты умираешь прямо сейчас. И у тебя ничего не болит. Я выхожу из туалета, поворачиваюсь к стюарду — и вместо того, чтобы попросить о помощи, к своему собственному удивлению говорю: "Меня отравили. Я умираю." А потом я ложусь на пол перед ним, чтобы умереть. Он — последнее, что я вижу: лицо, которое смотрит на меня с легким изумлением и легкой улыбкой. Он говорит: "Отравлен?", и видимо думает, что мне подали плохую курицу. И последнее, что я слышу, уже на полу: "У вас проблемы с сердцем?" Но мое сердце не болит. Мне совсем не больно, я просто знаю, что умираю. Потом я слышу, как голоса становятся тише, женщина кричит: "Не падай в обморок сейчас!" Потом все кончается. Я знаю, что я мертв. Только позже выяснилось, что я ошибался.
Spiegel: Есть видео от пассажира вашего самолёта, на котором слышно, как вы кричите. Звучит ужасно, почти как крики животного.
Навальный: Я его посмотрел, в интернете оно ходит под заголовком "Навальный кричит от боли". Но это была не боль, а что–то еще более ужасное. Боль заставляет тебя чувствовать себя живым. Здесь ты просто понимаешь: это твой конец.
Spiegel: Сколько всё это длилось?
Навальный: С того момента, как я подумал, что происходит что–то странное, до того как я упал в обморок, прошло, может быть, 30 минут. Это все было после взлета.
Spiegel: Вы провели ночь в гостинице "Ксандер" в Томске и, вероятно, подверглись там воздействию яда. Вы помните, что вы там трогали?
Навальный: Следы яда были найдены на бутылке с водой. Очевидно, что я коснулся зараженной поверхности, потом потянулся за бутылкой с водой, выпил из неё воды и положил обратно, а потом вышел из номера отеля. Так что я предполагаю, что впитал яд через кожу. Есть много вещей, к которым вы прикасаетесь в гостинице перед отъездом — душ, туалет, вешалка для одежды, ручка сумки — к чему–то вы прикасаетесь наверняка. Вот почему так важно осмотреть мою одежду. Яд может быть нанесен на любую личную одежду.
Spiegel: Одежду у вас забрали, когда вы поступили в омскую больницу, и её так и не вернули.
Навальный: Я не сомневаюсь, что моя одежда уже месяц кипятится в большом резервуаре с химическим раствором! Чтобы следы были уничтожены (смеется). Если бы не цепочка счастливых случайностей — летчики совершили экстренную посадку в Омске, скорая немедленно прибыла в аэропорт, мне дали атропин в течение полутора часов — я бы умер. План был хитрым: я бы взлетел, умер в самолете и оказался бы в омском или московском морге. И тогда никто бы не нашел Новичок, потому что в морге нет масс–спектрометров. Кроме того, можно было бы подождать немного дольше, прежде чем начать анализировать. Это была бы просто подозрительная смерть.
Spiegel: Вы могли умереть уже в гостинице.
Навальный: Кто–то подозревает, что план был в том, чтобы оставить меня умирать во сне. Но, честно говоря, после того, как я пережил отравление, я думаю, что это бы меня разбудило. Это была бы очень забавная картинка для камер видеонаблюдения отеля, если бы я полз по коридору в нижнем белье — с такими симптомами я бы точно выполз из последних сил. Дать мне умереть в отеле было бы рискованным планом. Персонал мог вызвать скорую.
Spiegel: Как вы объясните тот факт, что никто, кроме вас, не пострадал от яда? В Солсбери, где был отравлен бывший агент Сергей Скрипаль, все было по–другому.
Навальный: Я полагаю, что они сделали свои выводы из случая со Скрипалём, когда 48 человек были заражены и умерла невинная женщина. Вероятно, именно поэтому яд не был помещён к такому объекту, как раковина или душ, который я, возможно, даже не использую. Или на мой мобильный телефон, который я мог бы отдать Кире — и тогда было бы две, а не одна подозрительная смерть. Как я уже говорил: я просто делаю предположения. Очевидно, что это более сложный яд, и он был нанесен на объект, к которому прикасался только я.
Spiegel: А следы, которые вы сам оставили на бутылке с водой?
Они были безвредны, это было минимальное количество яда. Кто угодно мог дотронуться до него без вреда.
Spiegel: Тот факт, что бутылку с водой можно было вообще исследовать в Германии, объясняется тем, что ваши сотрудники забрали ее из гостиничного номера вместе с другими предметами.
Навальный: Они все еще сидели за завтраком в той же гостинице, когда им пришло сообщение от Киры в Омске, что я отравлен. Сценарий, по которому меня убьют, конечно, всегда присутствовал, хотя, скорее, в шутку. Но они тут же подумали, что должны пойти в комнату, чтобы сохранить вещи. Больше от отчаяния — ведь все думали, что я отравился чаем в аэропорту. Никто не ожидал нервно–паралитического яда. Я сам не мог в это поверить. Это как сбрасывать ядерную бомбу на человека. Есть миллион более эффективных методов. Когда моя жена Юлия и наша коллега Мария Певчих привезли эти вещи в Германию, их не интересовали улики, они просто хотели выяснить, чем я отравился. Они передавали вещи врачам, а не каким–то секретным агентам с темными солнечными очками и наушниками в ушах.
Spiegel: Похоже, что в Томске за вами уже на каждом шагу следили — как сообщили агенты российских спецслужб в московскую газету. Вы заметили что–нибудь подобное?
Навальный: С 2012 года за мной постоянно следят, часто очень открыто. Когда я езжу в регионы, там обычно целая орда — центр «Э», ФСБ и так далее. Но мы не заметили ничего необычного. Я слышал о статье. Мне кажется, что часть спецслужб, отвечавшая за слежку, публично оправдывалась — мы не виноваты в отравлении! Уверен, что у ФСБ не было приказа убивать Навального. Это было принято на самом высоком уровне. И те, кто отвечал за слежку, сами удивились этому преступлению.
Spiegel: Немецкие власти рассказали вам больше, чем общественности?
Навальный: Нет. Всё, что я знаю, я получил от немецких СМИ. Что мы знаем наверняка: У меня был контакт с ядом уже в гостинице. Это Новичок, точнее, новая версия. Этот яд доступен только ограниченному кругу лиц.
Spiegel: У вас много врагов. Кто стоит за вашим отравлением?
Навальный: Я утверждаю, что за преступлением стоит Путин, а других версий у меня нет. Я говорю это не для того, чтобы льстить себе, а на основании фактов. Самый важный факт — это Новичок. Заказ на его использование или производство может исходить только от двух человек — главы ФСБ или СВР.
Spiegel: А как же военная разведка ГРУ, которая может быть причастна к нападению на Сергея Скрипала?
Навальный: Наверное, и ГРУ. Если Путин утверждает, что я сам произвел Новичок и отравился им, то это невозможно. Мы можем предположить: только три человека могут отдать приказ о принятии "активных мер" и использовать Новичок. Если вы знаете российскую действительность, то знаете: директор ФСБ — Александр Бортников, директор СВР — Сергей Нарышкин и также начальник ГРУ не могут принять такое решение без распоряжения Путина. Они подчиняются ему.
Spiegel: Если за этим стоит Путин, почему он выпустил вас из страны?
Навальный: Я думаю, что они были полны решимости не выпускать меня из страны, поэтому они публично заявили, что я не гожусь для перевозки. Они ждали моей смерти. Но благодаря поддержке и усилиям жены все это грозило превратиться в своеобразное реалити–шоу под названием: "Навальный умирает в Омске". И многие люди, которым я очень благодарен, сказали: "Мы не хотим смотреть это шоу". Для путинского народа важно, чтобы он не давал оппоненту статус жертвы, чтобы он не давал ему — живой он или мертвый — политический капитал. Если бы я умер в Омске или получил там серьёзные повреждения, то это, несомненно, было бы их ответственностью. Возможно, не удалось бы доказать смерть от Новичка — но то, что мне не разрешили уехать из страны, была бы точно их вина. Кроме того, они прождали 48 часов, вероятно, в надежде, что яд больше не удастся обнаружить.
Spiegel: До сих пор Путин разделял своих оппонентов на две категории: врагов и предателей. Против предателей разрешены все средства. К ним относился и бывший агент Скрипаль. Вы из категории врагов. Так почему Новичок?
Навальный: Если бы кто–то сказал мне полтора месяца назад, что меня отравят Новичком, я бы над ним посмеялся. Мы знаем, как Путин борется с оппозицией. У нас 20–летний опыт. Вас могут арестовать, избить, опрыскать дезинфицирующим средством или расстрелять на мосту, как Бориса Немцова. Но химическое оружие — оно было предназначено только для офицеров разведки.
Spiegel: Путин повысил вас из врага в предателя? Или у нас сложилась ложная картина путинской системы?
Навальный: Я думаю, что картина была правильной, но реальность изменилась. И что–то изменилось в голове у Путина. Путин знает обо мне все, я живу под полным наблюдением. Он знает, что я не олигарх и не секретный агент, а политик. Но что теперь добавляется: акции протеста в Беларуси против Лукашенко, акции протеста в Хабаровском крае против партии Кремля. И тот факт, что наши "региональные штабы" все еще существуют…
Spiegel:...местные офисы вашей организации, которая на самом деле является общенациональной партии, хотя официально она не может быть таковой.
Навальный: В течение двух лет мы подвергаемся беспрецедентному давлению: несколько обысков в неделю, конфискация оргтехники, замораживание счетов, аресты, попытки изгнания людей из России. Но наша организация продолжает существовать, у нас 40 региональных штаб–квартир. Я тут чисто размышляю. Но, возможно, они сказали себе: мы старались решить проблему по–хорошему, но если эти методы не работают, то приходится прибегать к крайним средствам.
Spiegel: А если это всё–таки был не Путин?
Навальный: Если бы это был не он, все было бы намного хуже. Стаканчика "Новичок" достаточно, чтобы отравить всех пассажиров большой станции берлинского метро. Если доступ к взрывчатке имеют не 3 человека, а 30, то это глобальная угроза. Это было бы ужасно.
Spiegel: Путин действительно так интересуется вами? Его очень заботят внешнеполитические амбиции.
Навальный: Часто утверждают, что он занимается только геополитикой, его больше ничего не волнует. Это неправда. Он видел, что случилось в Хабаровске. Люди там уже более 80 дней выходят на улицы, и Кремль до сих пор не знает, что с ними делать. Кремль понимает, что должен принять крайние меры, чтобы не допустить "белорусского сценария". Система борется за выживание, и мы только что видели последствия.
Spiegel: Вас отравили во время поездки в Сибирь, которая была посвящена региональным выборам, а точнее, подготовке стратегии "умного голосования". Вы хотите выгнать кремлевскую партию "Единая россия" из местных парламентов по всей стране. С помощью приложения вы помогаете избирателям найти самого многообещающего конкурента. С переменным успехом. В Томске ваше "Умное голосование" сработало хорошо, в Новосибирске хуже.
Навальный: Выборы показали, как изменилась политическая реальность. Один человек баллотируется в крупном российском городе как "координатора Навального штаба" — и набирает 50 процентов голосов в своем избирательном округе против самого главного олигарха Томска. В Новосибирске руководитель нашего штаба сумел набрать 45 процентов голосов в своем избирательном округе. Томск — это победа, Новосибирск — это успех, даже если у нас украли мандаты.
Spiegel: Что вы планируете делать дальше?
Навальный: Самое главное — подготовка к выборам в Госдуму 2021 года. "Умное голосование" — не простая стратегия. Она также подразумевает поддержку малоприятных кандидатов, например, от коммунистов. Это заняло большую часть моей работы за последние два года: объяснять людям, почему мы поддерживаем и таких политиков. В Москве это хорошо сработало много лет назад: Мы избрали коммунистов, а теперь мэр Путина Сергей Собянин боится появляться в городском правительстве. В Томске "Единая России" потеряла большинство.
Spiegel: Это стратегия против. Какова ваша собственная повестка дня?
Навальный: Конечно, это работа против чего–то: мы должны уничтожить властную монополию "Единой России". Мы делаем это посредством тактической организации голосования в политической среде, которая обычно не допускает по–настоящему независимых кандидатов.
Spiegel: Важна ли "Единая россия"? Эта партия ведь только отросток путинской системы.
Навальный: Есть базовая инфраструктура, с помощью которой Путин контролирует страну. Она включает в себя несколько основных факторов: когда–то это была его личная популярность, потом ТВ–пропаганда, управляемые суды — и вот "Единая россия". Важно нацелиться на эту партию. Уничтожение её монополии является условием для того, чтобы мы вообще смогли сформулировать положительную повестку дня. Разочарование Кремля связано с тем, что мы нашли действенные методы борьбы, несмотря на то, что нас самих вышвырнули из системы.
Spiegel: На каких политических позициях вы сами стоите? Правых? Левых?
Навальный: В России политический спектр никогда не был так однозначно сформирован, как на Западе. Правые, левые, это разделение не работает у нас. Российские коммунисты — левая партия? По правде говоря, они, как правило, правые консерваторы. Наши левые в России стоят в церкви и крестятся. Шаблоны немецкой или американской политики не подходят.
Spiegel: Где же тогда в России проходят политические разделительные линии?
Навальный: Часть общества повторяет риторику Путина о том, что россия должна идти особым путем. Речь идет об установлении своего рода супер–лидерства, похожего на монархию, которое должно основываться на неких духовных ценностях. С другой стороны, есть такие люди, как я, которые считают это ложью и лицемерием и убеждены, что россия может развиваться только по европейскому образцу.
Spiegel: Вы уже два десятилетия занимаетесь политикой и прошли долгий путь: Какое–то время от вас слышали националистическую риторику, потом вы сместились в сторону левых.
Навальный: Здравствуйте, я же начинал в социально–либеральной партии "Яблоко"!
Spiegel: Оттуда вас исключили, например, из–за участия в "Русском марше" националистов в Москве. Ваши взгляды изменились?
Навальный: У меня остались те же взгляды, что и на тот момент, когда я пришел в политику. Я не вижу проблем в сотрудничестве со всеми теми, кто не придерживается авторитарных взглядов. Поэтому я не возражаю тому факту, что мы сейчас поддерживаем коммунистов на выборах. Я не шокирован тем, что один из кандидатов, которого мы поддерживаем, носит значок с Лениным. У вас в Германии уже есть демократия. Мы же сначала должны создать коалицию всех сил, которые выступают за смену власти, за независимость судов. Поэтому я какое–то время пытался объединить либерально–националистический лагерь оппозиции. Это привело к большому количеству неприятных высказываний в мой адрес, в том числе и от SPIEGEL. Теперь говорят, что я сместился в левый лагерь только потому, что поддерживаю профсоюзное движение. Мне, однако, было важно только то, чтобы россия шла по европейскому пути развития. Я не вижу противоречия в продвижении профсоюзов и требовании выдачи виз мигрантам из Центральной Азии.
Spiegel: Вы один из ведущих оппозиционных политиков, вы фактически основали одну из немногих функционирующих партий в стране — и своими антикоррупционными расследованиями вы частично заменили журналистские расследования в стране. Разве это не слишком?
Навальный: Это проблема. С 2011 года меня считают главной оппозиционной фигурой, и я знаю, что это утомляет многих людей. При нормальной системе я бы баллотировался на выборах и если бы победил, то стал бы лидером оппозиции или пришел бы к власти. Если я проиграю, это сделает кто–то другой.
Spiegel: Вы хотите вернуться в Россию, несмотря на покушение. Почему?
Навальный: Я был рад, что никто в моем окружении не думал, что я не вернусь. Отказ от возвращения означал бы, что Путин достиг своей цели. И моя задача сейчас — остаться тем человеком, который не боится. И я не боюсь! Если мои руки дрожат, то это не из–за страха, а из–за этой фигни. Я не преподнесу Путину подарок в виде невозвращения в Россию.
Spiegel: Вы не беспокоитесь о вашей жене и ваших двоих детях?
Навальный: Это сложный вопрос. Они не боятся. Моя жена сражалась с врачами в Омске и вытащила меня оттуда. Конечно, я беспокоюсь о своей семье и людях вокруг меня. Сегодня я нахожусь здесь под личной охраной, и берлинская полиция сказала мне: они пытались убить вас опасным веществом, и мы не хотим, чтобы что–то подобное повторилось здесь и подвергло опасности других людей. Это правда, что я продолжаю шутить насчет всего этого Новичка и того странного ящика, в котором они привезли меня в Германию. Но одновременно прокрадываются и неприятные мысли: что было бы, если бы кто–то подложил яд в мою московскую квартиру, где живут моя жена и двое моих детей?
Spiegel: Сделаете ли вы какие–то выводы?
Навальный: Я являюсь целью атак, из этого следует ответственность. С другой стороны, ясно, что без этой борьбы все будет еще хуже. Они убьют еще больше людей, они посадят в тюрьму еще больше людей. Уже сегодня в России практически каждый день осуждают людей за записи в социальных сетях. Не сопротивляться — означает подвергать всех еще большему риску в долгосрочной перспективе. Такова ситуация: мы боремся с большими злодеями, которые готовы совершить самые страшные преступления.
Spiegel: Вы измените ваше поведение?
Навальный: Я буду продолжать путешествовать по регионам России, останавливаться в гостиницах и пить воду из номеров. Что еще я могу сделать? С невидимыми убийцами Путина все равно ничего не поделаешь. С политической точки зрения, мало что изменилось: Остается борьба между теми, кто выступает за свободу, и теми, кто хочет загнать нас в прошлое, в странную ортодоксальную имитацию Советского Союза, приправленную капитализмом и олигархами. Они будут использовать более изощренные методы против нас, а мы постараемся выжить. Использование Новичка пугает — и это стратегия Путина. Меркель и Макрон говорят ему о "красных флажках", а он выбегает далеко за эти флажки и кричит: "Вы понятия не имеете, что я еще могу сделать".
Spiegel: Испытываете ли вы ненависть к представителям этой системы?
Навальный: Я чувствую большую эмоциональную связь с моей работой. Я борюсь с коррупцией. Несмотря на то, что многие критикуют меня за это — я думаю, что переход на личности это моя сильная сторона. Мы не просто критикуем систему, мы документируем преступления конкретных людей, от Путина до провинциальных чиновников. Возьмите омских врачей, которые сначала сказали в лицо моей жене, что меня, конечно, можно вывезти, — а потом вдруг заявили, что меня нельзя перевозить. В моих глазах, главный врач больницы в Омске хуже, чем агенты спецслужб, которые убивают людей. По крайней мере, для них убийство — это их профессия. Но он знает все и рассказывает всему миру что–то о нарушениях обмена веществ и о том, что я выпил слишком много самогона. Люди, которые называют себя врачами и хотят подождать, пока я умру. Ненавижу ли я их? Возможно. Хочу ли я взять в руки большой меч и отрубить всем головы? Нет. Я за верховенство закона. Этим людям место на скамье подсудимых в честном суде.
Интервью Алексея Навального немецкому журналу "Spiegel". Полная версия
Алексей Навальный дал своё первое развёрнутое интервью журналу Spiegel. По ссылке небольшая выжимка из этого интервью. Я публикую мой русский перевод всей немецкой статьи журнала, которая доступна только подписчикам.
В среду, в шесть часов утра, Алексей Навальный появляется в берлинской редакции SPIEGEL, чтобы дать интервью. Офис находится всего в нескольких шагах от клиники Шарите, где он лечился в течение месяца и находился между жизнью и смертью.
Только на прошлой неделе российского оппозиционера, отравленного нервно–паралитическим ядом Новичок, выписали из больницы.
Четыре сотрудника полиции охраняют его визит. Навальный, который некоторое время назад вообще не мог ходить, идёт наверх по лестнице, а не едет на лифте.
Алексею Навальному 44 года и он самый известный российский оппозиционер. Но после покушения на его жизнь в сибирском городе Томске, он стал политиком мирового масштаба. Ангела Меркель активно выступала за его транспортировку в Германию. Поскольку он был отравлен веществом, которое может быть создано практически только в государственных российских лабораториях, вопрос о личной ответственности президента России Владимира Путина поднимается во всем мире. Это не первый случай убийства российского оппозиционера, но это первый случай, когда обстоятельства так сильно указывают на Кремль. Кремль же отрицает любую причастность.
Интервью журналу SPIEGEL — это первое интервью Навального после покушения. Во время встречи он кажется сконцентрированным, многое помнит — и все же можно увидеть последствия его отравления. По шрамам на шее видно, где именно ему делали искусственную вентиляцию лёгких. Когда он наливает воду из бутылки в свой стакан, это стоит ему больших усилий. Он должен использовать для этого обе руки. Он отказывается от помощи. "Мой физиотерапевт говорит, что я должен приложить все усилия, чтобы все сделать сам,“ — говорит он.
Навальный нервничает больше, чем во время предыдущих интервью. Он заметно похудел в лице, фигура стала более жилистой. Он похудел на 12 килограммов. Но его голос остался таким же, как и его юмор и ирония. Рядом с ним сидит Кира Ярмыш, его пресс–секретарь. Она сидела с ним рядом в самолете 20 августа, когда начались симптомы отравления. Перед началом разговора Навальный хочет сказать что–то от себя.
Навальный: Для меня важно, чтобы это интервью появилось в немецкой прессе. Я никогда не был тесно связан с Германией. Я здесь никого не знаю. Я не знал ни одного политика. А теперь оказалось — видите как у меня уже дрожит голос, я стал таким сентиментальным — что именно немецкие политики и Ангела Меркель, заинтересовались моей судьбой и спасли мне жизнь. Врачи Шарите спасли мне жизнь во второй раз, и, что более важно, они вернули мне мою личность. Так что первое, что я хочу сказать: я чувствую огромную благодарность ко всем немцам! Я знаю, это звучит немного пафосно, но Германия стала для меня особенной страной. У меня почти не было связи с Германией, я впервые оказался в Берлине всего три года назад! А потом столько человеческих симпатий от стольких людей.
Spiegel: Это порадует наших читателей. Как поживаете, господин Навальный?
Навальный: Намного лучше, чем три недели назад, и с каждым днем становится ещё лучше. Не так давно я мог подняться только на десять ступенек, но теперь я могу подняться на пятый этаж. Самое главное для меня — это то, что мои умственные способности вернулись. Ну, может быть, в ходе интервью мы увидим обратное (смеется).
Spiegel: Вы написали на Instagram, что больше не можете стоять на одной ноге.
Навальный: Сейчас эта способность вернулась ко мне снова. Моя новая задача — встать на одну ногу и вытянуть вперёд другую. Это я тренирую каждый день. На самом деле, эти упражнения делают некоторые девяностолетние в парке.
Spiegel: Насколько хорошо вы спите?
Навальный: Это моя самая большая проблема. Раньше я смеялся над людьми, у которых были проблемы со сном, потому что у меня самого их никогда не было. Но потом наступила кома, анестезия, абстиненция после прекращение приёма обезболивающих, это подвешенное состояние, когда я не спал, но и не бодрствовал. С тех пор я не могу заснуть без снотворного.
Spiegel: Когда вы потеряли сознание, вы были российским оппозиционером. Когда вы вышли из комы, вы стали политиком мирового масштаба. Канцлер Меркель навещала вас у вашей постели. О чем вы с ней говорили?
Навальный: Это было на прошлой неделе. Это произошло совершенно неожиданно: Дверь открылась, вошли мой лечащий врач и Меркель. Это была частная встреча, в семейном кругу, при которой присутствовали моя жена Юлия и мой сын Захар. Я не могу рассказать вам о деталях, но мы не обсуждали ничего секретного или сенсационного. Визит был жестом. Я был впечатлен тем, как хорошо она информирована обо всём что происходит в России и о моём случае. Есть детали, которые она знает лучше меня. Она действительно имеет глубокое понимание того, что происходит в России. И когда ты говоришь с ней, ты понимаешь, почему она так долго руководит Германией. Я поблагодарил ее за проявленную инициативу и она сказала: "Я делала только то, что было моим долгом".
Spiegel: Как выглядит ваша повседневная жизнь после выписки из больницы? Где вы живёте?
Навальный: Я живу в Берлине с женой и сыном. Моя дочь вернулась в университет Стэнфорда. Мы арендовали квартиры. Моя повседневная жизнь однообразна. Я тренируюсь каждый день, больше я ничего не делаю. Утром я гуляю по парку, это моя задача, потом выполняю упражнения с врачом, вечером снова гуляю. В течение дня я пытаюсь работать на компьютере. Врачи говорят, что я могу выздороветь на 90%, может даже на 100%, но на самом деле этого никто не знает. В основном я что–то вроде подопытной свинки — не так уж и много людей, за жизнью которых можно наблюдать после отравления нервно–паралитическим ядом. В какой–то момент они, вероятно, напишут обо мне в медицинских журналах. И мне нравится делиться своим опытом. Серьезно, российское руководство выработало такую склонность к отравлениям, что в ближайшее время это не прекратится. Тогда моя история болезни будет поучительной.
Spiegel: Согласно вашим сообщениям в социальных сетях, кажется, что вы часто вставали с постели в больнице.
Навальный: Врачи и медсестры Шарите — самые терпеливые люди в мире. Я был трудным пациентом. Я встал ночью в палате реанимации, вырвал все трубки из тела, кровь текла. Позже, когда я уже был в сознании, узнал окружающих и заговорил, у меня начались истерические приступы. Я сказал, что я здоров и хочу поехать в отель. Через несколько недель я понял, что это странное поведение стало результатом отравления.
Spiegel: Давайте восстановим хронологию событий. Давайте начнем с вашего последнего воспоминания до того, как вы потеряли сознание. Сейчас 20 августа, 8 утра. Вы в самолете из Томска в Москву. Вы провели несколько дней в Сибири. О чём вы в этот момент думали?
Навальный: Это был замечательный день: я уезжаю домой, напряженная и успешная деловая поездка уже позади. Мы снимали фильмы о региональной избирательной кампании, всё прошло отлично. Я cижу в комфортном кресле самолёта в ожидании спокойного полета, во время которого я смогу посмотреть сериал. Дома, в Москве, я хочу записать свою еженедельное передачу на YouTube, а затем провести выходные с семьей. Я чувствую себя хорошо, как и в аэропорту. А потом... Это трудно описать, потому что это ни с чем не сравнится. Органофосфаты атакуют вашу нервную систему, как DDoS–атака — ваш компьютер. Это перегрузка, которая уничтожает вас. Ты больше не можешь концентрироваться. Я чувствую, что что–то не так. Я в холодном поту. Я прошу у Киры рядом со мной носовой платок. Потом я говорю ей: "Поговори со мной. Мне нужно услышать чей–то голос, со мной что–то не так.“ Она смотрит на меня как на сумасшедшего и начинает говорить.
Spiegel: Что произошло потом?
Навальный: Я не понимаю, что со мной происходит. Приходят стюарды с тележкой — я хочу сначала попросить у них воды, но потом говорю: „нет, дайте пройти, я пойду в туалет.“ Я умываюсь холодной водой, сажусь на туалет и жду, снова умываюсь. А потом я думаю: „если я не выйду сейчас, я никогда не выберусь отсюда“. И самое главное впечатление было: ты не чувствуешь боли, но знаешь, что умираешь. И ты умираешь прямо сейчас. И у тебя ничего не болит. Я выхожу из туалета, поворачиваюсь к стюарду — и вместо того, чтобы попросить о помощи, к своему собственному удивлению говорю: "Меня отравили. Я умираю." А потом я ложусь на пол перед ним, чтобы умереть. Он — последнее, что я вижу: лицо, которое смотрит на меня с легким изумлением и легкой улыбкой. Он говорит: "Отравлен?", и видимо думает, что мне подали плохую курицу. И последнее, что я слышу, уже на полу: "У вас проблемы с сердцем?" Но мое сердце не болит. Мне совсем не больно, я просто знаю, что умираю. Потом я слышу, как голоса становятся тише, женщина кричит: "Не падай в обморок сейчас!" Потом все кончается. Я знаю, что я мертв. Только позже выяснилось, что я ошибался.
Spiegel: Есть видео от пассажира вашего самолёта, на котором слышно, как вы кричите. Звучит ужасно, почти как крики животного.
Навальный: Я его посмотрел, в интернете оно ходит под заголовком "Навальный кричит от боли". Но это была не боль, а что–то еще более ужасное. Боль заставляет тебя чувствовать себя живым. Здесь ты просто понимаешь: это твой конец.
Spiegel: Сколько всё это длилось?
Навальный: С того момента, как я подумал, что происходит что–то странное, до того как я упал в обморок, прошло, может быть, 30 минут. Это все было после взлета.
Spiegel: Вы провели ночь в гостинице "Ксандер" в Томске и, вероятно, подверглись там воздействию яда. Вы помните, что вы там трогали?
Навальный: Следы яда были найдены на бутылке с водой. Очевидно, что я коснулся зараженной поверхности, потом потянулся за бутылкой с водой, выпил из неё воды и положил обратно, а потом вышел из номера отеля. Так что я предполагаю, что впитал яд через кожу. Есть много вещей, к которым вы прикасаетесь в гостинице перед отъездом — душ, туалет, вешалка для одежды, ручка сумки — к чему–то вы прикасаетесь наверняка. Вот почему так важно осмотреть мою одежду. Яд может быть нанесен на любую личную одежду.
Spiegel: Одежду у вас забрали, когда вы поступили в омскую больницу, и её так и не вернули.
Навальный: Я не сомневаюсь, что моя одежда уже месяц кипятится в большом резервуаре с химическим раствором! Чтобы следы были уничтожены (смеется). Если бы не цепочка счастливых случайностей — летчики совершили экстренную посадку в Омске, скорая немедленно прибыла в аэропорт, мне дали атропин в течение полутора часов — я бы умер. План был хитрым: я бы взлетел, умер в самолете и оказался бы в омском или московском морге. И тогда никто бы не нашел Новичок, потому что в морге нет масс–спектрометров. Кроме того, можно было бы подождать немного дольше, прежде чем начать анализировать. Это была бы просто подозрительная смерть.
Spiegel: Вы могли умереть уже в гостинице.
Навальный: Кто–то подозревает, что план был в том, чтобы оставить меня умирать во сне. Но, честно говоря, после того, как я пережил отравление, я думаю, что это бы меня разбудило. Это была бы очень забавная картинка для камер видеонаблюдения отеля, если бы я полз по коридору в нижнем белье — с такими симптомами я бы точно выполз из последних сил. Дать мне умереть в отеле было бы рискованным планом. Персонал мог вызвать скорую.
Spiegel: Как вы объясните тот факт, что никто, кроме вас, не пострадал от яда? В Солсбери, где был отравлен бывший агент Сергей Скрипаль, все было по–другому.
Навальный: Я полагаю, что они сделали свои выводы из случая со Скрипалём, когда 48 человек были заражены и умерла невинная женщина. Вероятно, именно поэтому яд не был помещён к такому объекту, как раковина или душ, который я, возможно, даже не использую. Или на мой мобильный телефон, который я мог бы отдать Кире — и тогда было бы две, а не одна подозрительная смерть. Как я уже говорил: я просто делаю предположения. Очевидно, что это более сложный яд, и он был нанесен на объект, к которому прикасался только я.
Spiegel: А следы, которые вы сам оставили на бутылке с водой?
Они были безвредны, это было минимальное количество яда. Кто угодно мог дотронуться до него без вреда.
Spiegel: Тот факт, что бутылку с водой можно было вообще исследовать в Германии, объясняется тем, что ваши сотрудники забрали ее из гостиничного номера вместе с другими предметами.
Навальный: Они все еще сидели за завтраком в той же гостинице, когда им пришло сообщение от Киры в Омске, что я отравлен. Сценарий, по которому меня убьют, конечно, всегда присутствовал, хотя, скорее, в шутку. Но они тут же подумали, что должны пойти в комнату, чтобы сохранить вещи. Больше от отчаяния — ведь все думали, что я отравился чаем в аэропорту. Никто не ожидал нервно–паралитического яда. Я сам не мог в это поверить. Это как сбрасывать ядерную бомбу на человека. Есть миллион более эффективных методов. Когда моя жена Юлия и наша коллега Мария Певчих привезли эти вещи в Германию, их не интересовали улики, они просто хотели выяснить, чем я отравился. Они передавали вещи врачам, а не каким–то секретным агентам с темными солнечными очками и наушниками в ушах.
Spiegel: Похоже, что в Томске за вами уже на каждом шагу следили — как сообщили агенты российских спецслужб в московскую газету. Вы заметили что–нибудь подобное?
Навальный: С 2012 года за мной постоянно следят, часто очень открыто. Когда я езжу в регионы, там обычно целая орда — центр «Э», ФСБ и так далее. Но мы не заметили ничего необычного. Я слышал о статье. Мне кажется, что часть спецслужб, отвечавшая за слежку, публично оправдывалась — мы не виноваты в отравлении! Уверен, что у ФСБ не было приказа убивать Навального. Это было принято на самом высоком уровне. И те, кто отвечал за слежку, сами удивились этому преступлению.
Spiegel: Немецкие власти рассказали вам больше, чем общественности?
Навальный: Нет. Всё, что я знаю, я получил от немецких СМИ. Что мы знаем наверняка: У меня был контакт с ядом уже в гостинице. Это Новичок, точнее, новая версия. Этот яд доступен только ограниченному кругу лиц.
Spiegel: У вас много врагов. Кто стоит за вашим отравлением?
Навальный: Я утверждаю, что за преступлением стоит Путин, а других версий у меня нет. Я говорю это не для того, чтобы льстить себе, а на основании фактов. Самый важный факт — это Новичок. Заказ на его использование или производство может исходить только от двух человек — главы ФСБ или СВР.
Spiegel: А как же военная разведка ГРУ, которая может быть причастна к нападению на Сергея Скрипала?
Навальный: Наверное, и ГРУ. Если Путин утверждает, что я сам произвел Новичок и отравился им, то это невозможно. Мы можем предположить: только три человека могут отдать приказ о принятии "активных мер" и использовать Новичок. Если вы знаете российскую действительность, то знаете: директор ФСБ — Александр Бортников, директор СВР — Сергей Нарышкин и также начальник ГРУ не могут принять такое решение без распоряжения Путина. Они подчиняются ему.
Spiegel: Если за этим стоит Путин, почему он выпустил вас из страны?
Навальный: Я думаю, что они были полны решимости не выпускать меня из страны, поэтому они публично заявили, что я не гожусь для перевозки. Они ждали моей смерти. Но благодаря поддержке и усилиям жены все это грозило превратиться в своеобразное реалити–шоу под названием: "Навальный умирает в Омске". И многие люди, которым я очень благодарен, сказали: "Мы не хотим смотреть это шоу". Для путинского народа важно, чтобы он не давал оппоненту статус жертвы, чтобы он не давал ему — живой он или мертвый — политический капитал. Если бы я умер в Омске или получил там серьёзные повреждения, то это, несомненно, было бы их ответственностью. Возможно, не удалось бы доказать смерть от Новичка — но то, что мне не разрешили уехать из страны, была бы точно их вина. Кроме того, они прождали 48 часов, вероятно, в надежде, что яд больше не удастся обнаружить.
Spiegel: До сих пор Путин разделял своих оппонентов на две категории: врагов и предателей. Против предателей разрешены все средства. К ним относился и бывший агент Скрипаль. Вы из категории врагов. Так почему Новичок?
Навальный: Если бы кто–то сказал мне полтора месяца назад, что меня отравят Новичком, я бы над ним посмеялся. Мы знаем, как Путин борется с оппозицией. У нас 20–летний опыт. Вас могут арестовать, избить, опрыскать дезинфицирующим средством или расстрелять на мосту, как Бориса Немцова. Но химическое оружие — оно было предназначено только для офицеров разведки.
Spiegel: Путин повысил вас из врага в предателя? Или у нас сложилась ложная картина путинской системы?
Навальный: Я думаю, что картина была правильной, но реальность изменилась. И что–то изменилось в голове у Путина. Путин знает обо мне все, я живу под полным наблюдением. Он знает, что я не олигарх и не секретный агент, а политик. Но что теперь добавляется: акции протеста в Беларуси против Лукашенко, акции протеста в Хабаровском крае против партии Кремля. И тот факт, что наши "региональные штабы" все еще существуют…
Spiegel:...местные офисы вашей организации, которая на самом деле является общенациональной партии, хотя официально она не может быть таковой.
Навальный: В течение двух лет мы подвергаемся беспрецедентному давлению: несколько обысков в неделю, конфискация оргтехники, замораживание счетов, аресты, попытки изгнания людей из России. Но наша организация продолжает существовать, у нас 40 региональных штаб–квартир. Я тут чисто размышляю. Но, возможно, они сказали себе: мы старались решить проблему по–хорошему, но если эти методы не работают, то приходится прибегать к крайним средствам.
Spiegel: А если это всё–таки был не Путин?
Навальный: Если бы это был не он, все было бы намного хуже. Стаканчика "Новичок" достаточно, чтобы отравить всех пассажиров большой станции берлинского метро. Если доступ к взрывчатке имеют не 3 человека, а 30, то это глобальная угроза. Это было бы ужасно.
Spiegel: Путин действительно так интересуется вами? Его очень заботят внешнеполитические амбиции.
Навальный: Часто утверждают, что он занимается только геополитикой, его больше ничего не волнует. Это неправда. Он видел, что случилось в Хабаровске. Люди там уже более 80 дней выходят на улицы, и Кремль до сих пор не знает, что с ними делать. Кремль понимает, что должен принять крайние меры, чтобы не допустить "белорусского сценария". Система борется за выживание, и мы только что видели последствия.
Spiegel: Вас отравили во время поездки в Сибирь, которая была посвящена региональным выборам, а точнее, подготовке стратегии "умного голосования". Вы хотите выгнать кремлевскую партию "Единая россия" из местных парламентов по всей стране. С помощью приложения вы помогаете избирателям найти самого многообещающего конкурента. С переменным успехом. В Томске ваше "Умное голосование" сработало хорошо, в Новосибирске хуже.
Навальный: Выборы показали, как изменилась политическая реальность. Один человек баллотируется в крупном российском городе как "координатора Навального штаба" — и набирает 50 процентов голосов в своем избирательном округе против самого главного олигарха Томска. В Новосибирске руководитель нашего штаба сумел набрать 45 процентов голосов в своем избирательном округе. Томск — это победа, Новосибирск — это успех, даже если у нас украли мандаты.
Spiegel: Что вы планируете делать дальше?
Навальный: Самое главное — подготовка к выборам в Госдуму 2021 года. "Умное голосование" — не простая стратегия. Она также подразумевает поддержку малоприятных кандидатов, например, от коммунистов. Это заняло большую часть моей работы за последние два года: объяснять людям, почему мы поддерживаем и таких политиков. В Москве это хорошо сработало много лет назад: Мы избрали коммунистов, а теперь мэр Путина Сергей Собянин боится появляться в городском правительстве. В Томске "Единая России" потеряла большинство.
Spiegel: Это стратегия против. Какова ваша собственная повестка дня?
Навальный: Конечно, это работа против чего–то: мы должны уничтожить властную монополию "Единой России". Мы делаем это посредством тактической организации голосования в политической среде, которая обычно не допускает по–настоящему независимых кандидатов.
Spiegel: Важна ли "Единая россия"? Эта партия ведь только отросток путинской системы.
Навальный: Есть базовая инфраструктура, с помощью которой Путин контролирует страну. Она включает в себя несколько основных факторов: когда–то это была его личная популярность, потом ТВ–пропаганда, управляемые суды — и вот "Единая россия". Важно нацелиться на эту партию. Уничтожение её монополии является условием для того, чтобы мы вообще смогли сформулировать положительную повестку дня. Разочарование Кремля связано с тем, что мы нашли действенные методы борьбы, несмотря на то, что нас самих вышвырнули из системы.
Spiegel: На каких политических позициях вы сами стоите? Правых? Левых?
Навальный: В России политический спектр никогда не был так однозначно сформирован, как на Западе. Правые, левые, это разделение не работает у нас. Российские коммунисты — левая партия? По правде говоря, они, как правило, правые консерваторы. Наши левые в России стоят в церкви и крестятся. Шаблоны немецкой или американской политики не подходят.
Spiegel: Где же тогда в России проходят политические разделительные линии?
Навальный: Часть общества повторяет риторику Путина о том, что россия должна идти особым путем. Речь идет об установлении своего рода супер–лидерства, похожего на монархию, которое должно основываться на неких духовных ценностях. С другой стороны, есть такие люди, как я, которые считают это ложью и лицемерием и убеждены, что россия может развиваться только по европейскому образцу.
Spiegel: Вы уже два десятилетия занимаетесь политикой и прошли долгий путь: Какое–то время от вас слышали националистическую риторику, потом вы сместились в сторону левых.
Навальный: Здравствуйте, я же начинал в социально–либеральной партии "Яблоко"!
Spiegel: Оттуда вас исключили, например, из–за участия в "Русском марше" националистов в Москве. Ваши взгляды изменились?
Навальный: У меня остались те же взгляды, что и на тот момент, когда я пришел в политику. Я не вижу проблем в сотрудничестве со всеми теми, кто не придерживается авторитарных взглядов. Поэтому я не возражаю тому факту, что мы сейчас поддерживаем коммунистов на выборах. Я не шокирован тем, что один из кандидатов, которого мы поддерживаем, носит значок с Лениным. У вас в Германии уже есть демократия. Мы же сначала должны создать коалицию всех сил, которые выступают за смену власти, за независимость судов. Поэтому я какое–то время пытался объединить либерально–националистический лагерь оппозиции. Это привело к большому количеству неприятных высказываний в мой адрес, в том числе и от SPIEGEL. Теперь говорят, что я сместился в левый лагерь только потому, что поддерживаю профсоюзное движение. Мне, однако, было важно только то, чтобы россия шла по европейскому пути развития. Я не вижу противоречия в продвижении профсоюзов и требовании выдачи виз мигрантам из Центральной Азии.
Spiegel: Вы один из ведущих оппозиционных политиков, вы фактически основали одну из немногих функционирующих партий в стране — и своими антикоррупционными расследованиями вы частично заменили журналистские расследования в стране. Разве это не слишком?
Навальный: Это проблема. С 2011 года меня считают главной оппозиционной фигурой, и я знаю, что это утомляет многих людей. При нормальной системе я бы баллотировался на выборах и если бы победил, то стал бы лидером оппозиции или пришел бы к власти. Если я проиграю, это сделает кто–то другой.
Spiegel: Вы хотите вернуться в Россию, несмотря на покушение. Почему?
Навальный: Я был рад, что никто в моем окружении не думал, что я не вернусь. Отказ от возвращения означал бы, что Путин достиг своей цели. И моя задача сейчас — остаться тем человеком, который не боится. И я не боюсь! Если мои руки дрожат, то это не из–за страха, а из–за этой фигни. Я не преподнесу Путину подарок в виде невозвращения в Россию.
Spiegel: Вы не беспокоитесь о вашей жене и ваших двоих детях?
Навальный: Это сложный вопрос. Они не боятся. Моя жена сражалась с врачами в Омске и вытащила меня оттуда. Конечно, я беспокоюсь о своей семье и людях вокруг меня. Сегодня я нахожусь здесь под личной охраной, и берлинская полиция сказала мне: они пытались убить вас опасным веществом, и мы не хотим, чтобы что–то подобное повторилось здесь и подвергло опасности других людей. Это правда, что я продолжаю шутить насчет всего этого Новичка и того странного ящика, в котором они привезли меня в Германию. Но одновременно прокрадываются и неприятные мысли: что было бы, если бы кто–то подложил яд в мою московскую квартиру, где живут моя жена и двое моих детей?
Spiegel: Сделаете ли вы какие–то выводы?
Навальный: Я являюсь целью атак, из этого следует ответственность. С другой стороны, ясно, что без этой борьбы все будет еще хуже. Они убьют еще больше людей, они посадят в тюрьму еще больше людей. Уже сегодня в России практически каждый день осуждают людей за записи в социальных сетях. Не сопротивляться — означает подвергать всех еще большему риску в долгосрочной перспективе. Такова ситуация: мы боремся с большими злодеями, которые готовы совершить самые страшные преступления.
Spiegel: Вы измените ваше поведение?
Навальный: Я буду продолжать путешествовать по регионам России, останавливаться в гостиницах и пить воду из номеров. Что еще я могу сделать? С невидимыми убийцами Путина все равно ничего не поделаешь. С политической точки зрения, мало что изменилось: Остается борьба между теми, кто выступает за свободу, и теми, кто хочет загнать нас в прошлое, в странную ортодоксальную имитацию Советского Союза, приправленную капитализмом и олигархами. Они будут использовать более изощренные методы против нас, а мы постараемся выжить. Использование Новичка пугает — и это стратегия Путина. Меркель и Макрон говорят ему о "красных флажках", а он выбегает далеко за эти флажки и кричит: "Вы понятия не имеете, что я еще могу сделать".
Spiegel: Испытываете ли вы ненависть к представителям этой системы?
Навальный: Я чувствую большую эмоциональную связь с моей работой. Я борюсь с коррупцией. Несмотря на то, что многие критикуют меня за это — я думаю, что переход на личности это моя сильная сторона. Мы не просто критикуем систему, мы документируем преступления конкретных людей, от Путина до провинциальных чиновников. Возьмите омских врачей, которые сначала сказали в лицо моей жене, что меня, конечно, можно вывезти, — а потом вдруг заявили, что меня нельзя перевозить. В моих глазах, главный врач больницы в Омске хуже, чем агенты спецслужб, которые убивают людей. По крайней мере, для них убийство — это их профессия. Но он знает все и рассказывает всему миру что–то о нарушениях обмена веществ и о том, что я выпил слишком много самогона. Люди, которые называют себя врачами и хотят подождать, пока я умру. Ненавижу ли я их? Возможно. Хочу ли я взять в руки большой меч и отрубить всем головы? Нет. Я за верховенство закона. Этим людям место на скамье подсудимых в честном суде.
