Статус: Офлайн
Реєстрація: 17.09.2004
Повідом.: 39605
Реєстрація: 17.09.2004
Повідом.: 39605
В ресторане выяснилось, что у меня банковская карточка просрочена. Под потяжелевшим взглядом собеседницы протягиваю вторую карточку официанту, беспечно дёргая кадыком и солидно оглядываясь. Пока выяснялась судьба карточки нумеро дуэ, вспоминал разное. Как разное? Всё одно и тоже со мной в ресторанах происходит. Постоянная проблема с рассчетом за три корочки хлеба. Самый эпический случай был, когда я начисто забыл дома бумажник. Не просто дома, а в другом даже городе. А кто был в Тольятти в конце 90-х, тот понимает, что в кавалькаде ежедневных похоронных кортежей, ощетинившихся автоматными стволами, мои скромные носилочки под зелёной клеёнкой могли бы затеряться легко.
Тольятти тогда был похож на Трою, осаждённую мощнобёдрыми ахейцами. С поправкой, что и внутри Трои было не всё уж ладно между Гектором, Парисом, Приамом, Энеем и даже беспредельно прекрасной Еленой. Каждый день кого-то хоронили, отпевали, зарывали и поминали. Гробовщики Италии перешли на трёхсменный рабочий день. Когда одного хоронили за раз, когда и нескольких. Патронов стало уже не хватать. Кидались друг на друга в штыки. Не успели одного захоронить, а тут уже трое готовы у въезда на кладбище. С венками подошли и всё - без ног. Растяжка. Наложили кутью - ахнул гранатомёт. Наклонился зашнуровать траурные чёрные кроссовки - уже не разогнулся, так и повис. Выпили, не чокаясь и уже всё, надо священника возвращать, он далеко не успел отъехать. Что там говорить. В подъездах на стенах слово, знакомое всем, кровью выводили.
Как и гомеровский мир, Тольятти страдал отсутствием чувства меры. Я это понимал и переживал за свою судьбу. Рестораторы были тогда очень бойкие. И местные были бойкие, а приезжие так особенно. Не то чтобы приезжие даже, а несколько спустившиеся с горных круч. Из тех приезжих, которые уверенны, что знакомство с кухней их родного края и риск очнуться в багажнике для клинта должны быть неразлучны.
C липким ужасом осознал, что оставил свой кошелёк дома.
Манто своё брезентовое накинул, а наличность оставил у зеркала в прихожей, до того собой залюбовался. Потом, покрывая свои руки поцелями, сел в авто и умчался в гомеровскую Трою- на- Волге. Денег нету, короче.
Механически, как варан с острова Коммодо, рвал белоснежными зубами мясо, лихорадочно соображая о бегстве через окно.
Потом мысль сместилась в сторону моего возможного долгового рабства в заведении. Потому как стёкла в заведении были удачно для хозяев декорированы прутьями из тюрьмы.
Пригорюнившись, воображал себе свою жизнь в качестве посудного мальчика. Как буфетчик Трифон будет жестоко трепать мои несвежие кудри за разбитый водочный полуштоф. А потом меня заприметит какая-нибудь статная вдова и начнёт делать мне в посудной комнате разнообразный плезир и даже весьма забавный кундштюк. А я буду торопливо жевать принесённый ею для такого случая румяный калач.
Потом я начну играть гостям на балалайке. Командировные креативщики из Елабуги и воронежские пиарщицы, выдающие себя по случаю выборов за московских, будут кидать в меня огрызки и мазать мое унылое лицо горчицей. Зимой я буду бегать за извозчиками, разнося им меж загаженных сугробов чай за десять копеек...
И неизвестно, чем бы мои сладкие мечтания завершились: смертию ли от легавой пули в пахучем магазине братьев Ралле или же карьерой сизоносого будошника у вокзальной площади, но углядели меня, сжавшегося под фикусом, мои бывшие коллеги - чиновники местного градоначальства, и с этого момента всё и пошло под откос...
Тольятти тогда был похож на Трою, осаждённую мощнобёдрыми ахейцами. С поправкой, что и внутри Трои было не всё уж ладно между Гектором, Парисом, Приамом, Энеем и даже беспредельно прекрасной Еленой. Каждый день кого-то хоронили, отпевали, зарывали и поминали. Гробовщики Италии перешли на трёхсменный рабочий день. Когда одного хоронили за раз, когда и нескольких. Патронов стало уже не хватать. Кидались друг на друга в штыки. Не успели одного захоронить, а тут уже трое готовы у въезда на кладбище. С венками подошли и всё - без ног. Растяжка. Наложили кутью - ахнул гранатомёт. Наклонился зашнуровать траурные чёрные кроссовки - уже не разогнулся, так и повис. Выпили, не чокаясь и уже всё, надо священника возвращать, он далеко не успел отъехать. Что там говорить. В подъездах на стенах слово, знакомое всем, кровью выводили.
Как и гомеровский мир, Тольятти страдал отсутствием чувства меры. Я это понимал и переживал за свою судьбу. Рестораторы были тогда очень бойкие. И местные были бойкие, а приезжие так особенно. Не то чтобы приезжие даже, а несколько спустившиеся с горных круч. Из тех приезжих, которые уверенны, что знакомство с кухней их родного края и риск очнуться в багажнике для клинта должны быть неразлучны.
C липким ужасом осознал, что оставил свой кошелёк дома.
Манто своё брезентовое накинул, а наличность оставил у зеркала в прихожей, до того собой залюбовался. Потом, покрывая свои руки поцелями, сел в авто и умчался в гомеровскую Трою- на- Волге. Денег нету, короче.
Механически, как варан с острова Коммодо, рвал белоснежными зубами мясо, лихорадочно соображая о бегстве через окно.
Потом мысль сместилась в сторону моего возможного долгового рабства в заведении. Потому как стёкла в заведении были удачно для хозяев декорированы прутьями из тюрьмы.
Пригорюнившись, воображал себе свою жизнь в качестве посудного мальчика. Как буфетчик Трифон будет жестоко трепать мои несвежие кудри за разбитый водочный полуштоф. А потом меня заприметит какая-нибудь статная вдова и начнёт делать мне в посудной комнате разнообразный плезир и даже весьма забавный кундштюк. А я буду торопливо жевать принесённый ею для такого случая румяный калач.
Потом я начну играть гостям на балалайке. Командировные креативщики из Елабуги и воронежские пиарщицы, выдающие себя по случаю выборов за московских, будут кидать в меня огрызки и мазать мое унылое лицо горчицей. Зимой я буду бегать за извозчиками, разнося им меж загаженных сугробов чай за десять копеек...
И неизвестно, чем бы мои сладкие мечтания завершились: смертию ли от легавой пули в пахучем магазине братьев Ралле или же карьерой сизоносого будошника у вокзальной площади, но углядели меня, сжавшегося под фикусом, мои бывшие коллеги - чиновники местного градоначальства, и с этого момента всё и пошло под откос...