Всегда смущает скептиков зазор
между идеей и ее прочтеньем,
меж словом - и житейским воплощеньем.
Но где пробел - там знак. А не позор.
Набравшись силы духа, наш сценарист спросил
- Вы кто? Ошиблись номером? К кому любезный шли?
Обижено вдруг прорычало, всех глаз - не отводя,
- Я КРЕАТИИИВ твой, видишь! – Что, не признал меня?
Резвились весело, идеи хохоча,
Гремел в ушах идей не стройный хор.
Алел закат в потоках кумача,
А на столе звал чай на долгий разговор.
Пространство закипело над столом,
Явился вихрь из чайника друзья.
Цейлонский джин – Абу Абесолом,
Напротив сел бубенчиком звеня.
С улыбкой наглою чеширского кота,
По бороде разряды в ушах гром.
В глазах огонь, а в патлах седина,
Пришёл почтить мой скромный дом.
Сверкали перстни в ловких пальцах,
Джин разливал волшебный чудо-чай.
Нёс чепуху о рыбаках непальцах,
Погнул все ложки словно невзначай.
А под ногами бурно копошились,
Чернее ваксы лохматые друзья.
Глаза у них огромные слезились,
Из пасти смрад, а по губам слюна.
Чай шёл огнём по моим венам,
В глазах туман, а в голове слова.
Джин между делом мне поведал,
Как обстоят его заморские дела.
На дне залива в амфоре конечно,
Джин пребывал в спокойствии века.
Пока сосуд волной не подхватило,
И затащило в сети горе-рыбака.
Теперь на суше амфора хранится,
Пошла, гулять мозолистым рукам,
Пока никто не знает что за птица,
Таится в ней на горе рыбакам.
Пока в пыли лежит себе в чулане,
Покрытый илом сказочный сосуд.
Джин пребывает как в нирване,
Но иногда выходит отдохнуть.
Очнулся под столом в одной пижаме,
В ушах гудели странные слова.
Давно остыл уж чай в моем стакане,
Приснится же такое ну дела.
