Вопрос я поставила о родительской неправде и ее последствиях. Честно говоря, он стоял давным-давно и до меня. Ну, хорошо, я для вас не авторитет. Тогда давайте послушаем хотя бы Беллу Ахмадулину.
Все, на что упадет взгляд Беллы Ахмадулины, цветет и возрождается: сад, сирень, черемуха, стена, самолеты, Грузия, даже предавшие друзья. Наверное, одно лицо только не вызывает у нее особенного восторга – это МАТЬ из СКАЗКИ О ДОЖДЕ в нескольких эпизодах с диалогом и хором детей. Как вы думаете, почему?
Там героиня гуляет с Дождем по городу и заходит в гости в один дом, а Дождь остается ждать на улице.
Признаться, я любила этот дом.
В нем свой балет всегда вершила легкость.
О, здесь углы не ушибают локоть,
здесь палец не порежется ножом.
Любила все: как медленно хрустят
шелка хозяйки, затененной шарфом,
и, более всего, плененный шкафом —
мою царевну спящую — хрусталь.
Ключевое слово: любила.
Хозяйка дома, честно говоря,
меня бы не любила непременно,
но робость поступить несовременно
чуть-чуть мешала ей, что было зря.
Ключевое слово: не любила (т. е. убивала не явно, а тайно).
Являются детки – ну годиков этак по 3-4, и героиня честно пытается умилиться:
Душой твоей насыщенный сосуд,
дитя твое, отлитое так нежно!
Как точен контур, обводящий нечто!
О том не знала я, не обессудь.
Хозяюшка, звериный гений твой
в отчаянье вседенном и всенощном
над детищем твоим, о, над сыночком
великой поникает головой.
Но вот детки запели:
Наш номер был объявлен.
Уста младенцев. Жуть.
Мы — яблочки от яблонь.
Вот наша месть и суть.
Вниманье! Детский лепет.
Мы вас не подведем.
Не зря великолепен
камин, согревший дом.
В лопатках — холод милый
и острия двух крыл.
Нам кожу алюминий,
как изморозь, покрыл.
Чтоб было жить не скучно,
нас трогает порой
искусствочко, искусство,
ребеночек чужой.
Дождливость есть оплошность
пустых небес. Ура!
О пошлость, ты не подлость,
ты лишь уют ума.
От боли и от гнева
ты нас спасешь потом.
Целуем, королева,
твой бархатный подол!
И умиление героини пропадает: в детках нет аромата детства. До школы еще очень далеко, обвинять учителя еще рано, но детки уже циничны, черствы, безжалостны. И далее идет описание причины этого – да только не в стиле восьмимартовских стишат:
Хозяюшка, вы ощущали грусть
над мальчиком, заснувшим спозаранку,
в уста его, в ту алчущую ранку,
отравленную проливая грудь?
Вдруг в нем, как в перламутровом яйце,
спала пружина музыки согбенной?
Как радуга — в бутоне краски белой?
Как тайный мускул красоты — в лице?
Как в Сашеньке — непробужденный Блок?
Медведица, вы для какой забавы
в детеныше влюбленными зубами
выщелкивали Бога, словно блох?
Дивная мадонна-медведица, мамаша-зверь. Ребенок уже отравлен материнским молоком. Вместе с материнским молоком в алчущую ранку рта ребенка вливаются весь женский эгоизм, тщеславие, лицемерие, лживость, агрессия, невежество, скрытые извращения, манипулирование, шантаж, похоть, жадность, злословие, предыдущие аборты (убийства), зависть, ну, и ненависть к тому, кто только попробует сказать хоть слово правды. Неслучайно вместо любящих глаз – влюбленные зубы. Влюбленность – это влечение к противоположному полу. Так и щас некоторые повернутые на сексе дамочки слишком уж эротично тискают своих мальчиков, искажая их будущую природную ориентацию, готовя будущих гомосексуалистов.
В случае чего – как удобно свои преступления свалить все на учителя!
Но таких мамаш-животных надо мочить! В самом прямом, в самом буквальном смысле:
Прошел по спинам быстрый холодок.
В тиши раздался страшный крик хозяйки.
И ржавые, оранжевые знаки
вдруг выплыли на белый потолок.
И — хлынул Дождь! Его ловили в таз.
В него впивались веники и щетки.
Он вырывался. Он летел на щеки,
прозрачной слепотой вставал у глаз.
Отплясывал нечаянный канкан.
Звенел, играя с хрусталем воскресшим.
Дом над Дождем уж замыкал свой скрежет,
как мышцы обрывающий капкан.
Дождь с выраженьем ласки и тоски,
паркет марая, полз ко мне на брюхе.
В него мужчины, поднимая брюки,
примерившись, вбивали каблуки.
Его скрутили тряпкой половой
и выжимали, брезгуя, в уборной.
Гортанью, вдруг охрипшей и убогой,
кричала я: — Не трогайте! Он мой!
Он был живой, как зверь или дитя.
О, вашим детям жить в беде и муке!
Слепые, тайн не знающие руки
зачем вы окунули в кровь Дождя?
Хозяин дома прошептал: — Учти,
еще ответишь ты за эту встречу! —
Я засмеялась:
— Знаю, что отвечу.
Вы безобразны. Дайте мне пройти.
1962
