Федор Никитич Хворобьев был монархистом и ненавидел советскую власть. Эта власть была ему противна.
Он, когда-то попечитель учебного округа, принужден был служить заведующим методологическопедагогическим сектором местного Пролеткульта.
Это вызывало в нем отвращение.
До самого конца своей службы он не знал, как расшифровать слово «Пролеткульт», и от этого презирал его еще больше.
Дрожь омерзения вызывали в нем одним своим видом члены месткома, сослуживцы и посетители методологическо-педагогического сектора.
Он возненавидел слово «сектор». О, этот сектор! Никогда Федор Никитич, ценивший все изящное, а в том числе и геометрию, не предполагал,
что это прекрасное математическое понятие, обозначающее часть площади криволинейной фигуры, будет так опошлено.
На службе Хворобьева бесило многое: заседания, стенгазеты, займы. Но и дома он не находил успокоения своей гордой душе.
Дома тоже были стенгазеты, займы, заседания. Знакомые говорили исключительно о хамских, по мнению Хворобьева, вещах:
о жалованье, которое они называли зарплатой, о месячнике помощи детям и о социальной значимости пьесы «Бронепоезд».
Никуда нельзя было уйти от советского строя. Когда огорченный Хворобьев одиноко прогуливался по улицам города,
то и здесь из толпы гуляющих вылетали постылые фразы:
— … Тогда мы постановили вывести его из состава правления…
— … А я так и сказал: на ваше РКК примкамера есть, примкамера!
И, тоскливо поглядывая на плакаты, призывающие граждан выполнить пятилетку в четыре года, Хворобьев с раздражением повторял:
— Вывести! Из состава! Примкамера! В четыре года! Хамская власть!
Когда методологическо-педагогический сектор перешел на непрерывную неделю и вместо чистого воскресенья днями отдыха Хворобьева стали
какие-то фиолетовые пятые числа, он с отвращением исхлопотал себе пенсию и поселился далеко за городом. Он поступил так для того,
чтобы уйти от новой власти, которая завладела его жизнью и лишила покоя.
По целым дням просиживал монархист-одиночка над обрывом и, глядя на город, старался думать о приятном: о молебнах по случаю тезоименитства
какойнибудь высочайшей особы, о гимназических экзаменах и о родственниках, служивших по министерству народного просвещения.
Но, к удивлению, мысли его сейчас же перескакивали на советское, неприятное.
«Что-то теперь делается в этом проклятом Пролеткульте?» — думал он.
После. Пролеткульта вспоминались ему совершенно уже возмутительные эпизоды: демонстрации первомайские и октябрьские,
клубные семейные вечера с лекциями и пивом, полугодовая смета методологического сектора.
«Все отняла у меня советская власть, — думал бывший попечитель учебного округа, — чины, ордена, почет и деньги в банке.
Она подменила даже мои мысли. Но есть такая сфера, куда большевикам не проникнуть, — это сны, ниспосланные человеку богом.
Ночь принесет мне успокоение. В своих снах я увижу то, что мне будет приятно увидеть».
В первую же после этого ночь бог прислал Федору Никитичу ужасный сон. Снилось ему, что он сидит в учрежденском коридоре,
освещенном керосиновой лампочкой. Сидит и знает, что его с минуты на минуту должны вывести из состава правления.
Внезапно открывается железная дверь, и оттуда выбегают служащие с криком: «Хворобьева нужно нагрузить!»
Он хочет бежать, но не может.
Федор Никитич проснулся среди ночи. Он помолился богу, указав ему, что, как видно, произошла досадная неувязка и сон,
предназначенный для ответственного, быть может, даже партийного товарища, попал не по адресу. Ему, Хворобьеву,
хотелось бы увидеть для начала царский выход из Успенского собора.
Успокоенный, он снова заснул, но вместо лица обожаемого монарха тотчас же увидел председателя месткома товарища Суржикова.
И уже каждую ночь Федора Никитича с непостижимой методичностью посещали одни и те же выдержанные советские сны.
Представлялись ему: членские взносы, стенгазеты, совхоз «Гигант», торжественное открытие первой фабрики-кухни,
председатель общества друзей кремации и большие советские перелеты.
Монархист ревел во сне. Ему не хотелось видеть друзей кремации. Ему хотелось увидеть крайнего правого депутата Государственной думы Пуришкевича,
патриарха Тихона, ялтинского градоначальника Думбадзе или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ.
Но ничего этого не было. Советский строй ворвался даже в сны монархиста.
— Все те же сны! — заключил Хворобьев плачущим голосом. — Проклятые сны!
— Ваше дело плохо, — сочувственно сказал Остап, — как говорится, бытие определяет сознание.
Раз вы живете в Советской стране, то и сны у вас должны быть советские.
— Ни минуты отдыха, — жаловался Хворобьев. — Хоть что-нибудь. Я уже на все согласен.
Пусть не Пуришкевич. Пусть хоть Милюков. Все-таки человек с высшим образованием и монархист в душе.
Так нет же! Все эти советские антихристы.
— Я вам помогу, — сказал Остап. — Мне приходилось лечить друзей и знакомых по Фрейду.
Сон — это пустяки. Главное — это устранить причину сна. Основной причиной является самое существование советской власти.
Но в данный момент я устранять ее не могу. У меня просто нет времени. Я, видите ли, турист-спортсмен, сейчас мне надо произвести
небольшую починку своего автомобиля, так что разрешите закатить его к вам в сарай.
А насчет причины вы не беспокойтесь. Я ее устраню на обратном пути. (c)
- Курткадлякрєпкогосна!
