Харьков Форум
  Харьков Форум > Дневники > LinkDog

Оценить эту запись

013--

Запись от LinkDog размещена 15.10.2019 в 21:28

Преимущество психоаналитического подхода в том, что он не требует религиозной вовлеченности, а недостаток в том, что для входа в качественный анализ также существуют определенные интеллектуальный и эмоциональный пороги. Обещание быстрого феерического результата это проблема любой некачественной практики. Для психики, неокрепшей естественным образом в последовательном взрослении и при свойственном этапам развитии фрустрации, при отсутствии глубоких интроспекций и рефлексий, резкое снятие культурных ограничений чревато психозом, в котором не будет ничего ни приятного, ни романтического. Художественно точно, что про высшую джану, попадание через форточку узнает благодаря мантре от Воланда. Ненасытный до просветления медитатор теряет поддержку символического и теряется в рассыпающемся воображаемом. Паранояльное опасение о***аемо персонализируется в дух возмездия. Федор чувствует, что увяз, ему уже кажется, что Будда был то ли дилером, то ли хакером, и что героя сделали торчком, подсадили на неведомый наркотик. Этот наркотик в психоаналитической терминологии имеет название "идеальный объект", на фоне которого меркнут любые обыденные достижения. Получение подобных состояний через регрессию небезобидно. Федор вопрошает: когда есть скатерть-самобранка, зачем продовольственные талоны? Ему кажется, что эта скатерть есть где-то вне его психики. На самом же деле Федор попал в ловушку собственной ненасытности, когда Дамьен соблазнил Форбса отбросить ранее выручавший его зефирный принцип, то есть постепенное продвижение, и развратил легким доступом к желанию без символогенной кастрации.

Главная претензия горе-медитатора к миру - когда же можно будет непрерывно почивать на лаврах? Когда полностью иссякнут потребности, когда же прекратятся требования Сверх-Я? Герой бунтует против свойства жизни меняться и включать в себя угасание и смерть. Это и есть тоска по идеальному объекту, который заполнил бы все нехватки. Проект прокачки Федора проваливается из-за жадности и конкуренции в его братстве. Даже если брать лишь условно-художественную реальность текста, путь Федора изначально срезан. Разрушительно действует скрытое противоречие: Федор пытается упражнять себя на религиозном пути, но при этом не желает погружаться в веру. На яхте слишком много рассуждают о мнениях, не имея знания, планируют аволь ду'азу, чтобы что-то имело шанс сработать. Как отщепленная репрезентация родительской жадности, выведен образ старшего партнера Феди по бизнесу, Форбса Юрия. Характерно, что хороший и п***ой образ уже не могут быть смешаны в депрессивной позиции, поскольку психические последствия сомнительного тренинга зашли слишком далеко. Алчная выходка Юрия с курсом биткоина становится последней каплей, и практикующий монах вынужден ретироваться. Отъезд сердечного спокойного монаха - репрезентация хорошего родительского образа, к которому Федор уже успел привязаться - запускает в флоре медидатора новый виток тяжелой ломки, и чувство что его сбросили с неба вниз. А когда с яхты уехал и Дамиан, хозяин маленького мирка резко оказался на сухом пайке после либидинозного пира. Символический отец улетел на самолете. Герой описывает симптомы деперсонализации и дереализации. Лицо его осунулось и взоры потускнели. Федя теряет контроль над своими состояниями, борется со злом и страдает. Менее значимая невротическая претензия - насчет того, что если иссякнет жадность, то накопленное скупым рыцарем богатства перестанут быть главной надобностью, то есть субъективно обесценятся. Это серьезный вызов при анально-либидинозной стадии - убрать невротические построения и защиты вокруг своей личности. Здесь герой долго и сложно отнекивается и приходит к тому, что ни-че-го делать не надо. В такой постановке вопроса иссякает диалог.

Проект прокачки Татьяны формально проходит успешнее, чем Федин, поскольку она не рассуждает, а верит, и полностью полагается на сестринство, вплоть до сексуальных связей с подругами. По мнению автора, ей это дает телесное раскрепощение и другие отвлеченности. На третьем повторе встречи с Федей она сбивает его с ног и показывает ему одновременно реальную вагину и символический фаллос. Это такое приглашение в регрессию, от которого Федя не хочет и не может отказываться. При помощи всей этой агрессивной магии женщина лишает партнера субъектности. Но и сама страдает: наводит мороки, берет свою жизнь у игуаны взаймы. Феминистки с их идеей сестринства несимпатичны голосу рассказчика вдвойне. Во-первых, потому что это возрождение пары мать-дочь в более прочной иниицированной связке сестра-сестра, то есть амазонка-амазонка, куда путь мужчине как субъекту заказан. И остается лишь транслировать рекламу на экране в пустом парке для равнодушных сытых ворон. И рекламу, как замечает сам автор, посредственно дешевую. Во-вторых, идея сестринства симметрична мужскому братству, однако мужское братство в текстуальном пространстве романов Пелевина невозможно именно из-за символического соперничества за женщину, из-за ухода братьев и братьев в семейную пару. Когда в условно-магическом пространстве Таня пытается бороться с символическим мистическим светом вокруг Феди, у нее ничего не получается. Свет этот такой природы, что лишь только сам человек может решить от него отвернуться. Однако Федя отворачивается, и в агрессии к монахам автор винит именно женский аспект. Братство рушится, свет иссякает, Федю подтягивает к себе канатом Таня. Он снова научается поддаваться разрушительной навязчивости и заодно думать о ней. Материнская репрезентация его цепкости и жадности отпугивает новых монахов и новых символических отцов. Забавно, что в тексте всё вокруг, даже легендарный Будда, обвиняется в нечестности и хакерстве, при том что сами герои изображены глубоко невротизированными и постоянно пытаются хакнуть систему. Фантазмами о складе пряников герой обвиняет Будду в воровстве. Однако герой забывает в этот миг, что он сам пытается обворовать Будду. Но для того, чтобы украсть, ведь тоже надо смекалку иметь? То есть вора больше всего нервирует чужое воровство, а сильнее остального раздражает то, что кажется ему успешным чужим воровством. Так что от невежества герои ушли, но к современной цивилизации еще не пришли, а обретаются где-то посредине. Хэппи-энд, да и просто энд, у героев всё никак не получается. Автор предлагает мировоззренческую ось, на которой условно разнесены полюсы: от вершины духа до глубин морального падения. Внизу простые чувственные удовольствия сансары, скотство, зависть, глухота, жестокость, то что Гамлет называл "валяться в сале продавленной кровати". Ноль, вероятно, подразумевается как тхарана, но герои книги проскипывают этот этап в обе стороны и пытаются сразу стать сверхчеловеком, не будучи еще человеком. То есть обмануть судьбу вместо того, чтобы ее избыть. Вверх в романе можно продвигаться по условным делениям тхианы, однако даже хакерская попытка захватить самадхи возвращает к необходимости платить по счетам. Против любого честного труда протестует неизбытая жадность, и проект рушится стремительным домкратом. Однако помимо проблем продвижения по оси есть и проблема по всей предложенной системе координат. Ведь сама эта ось романа - это припудренная умняком и болтологией система деструктивных переносов.

На одном конце оси Федя сидит в кресле, а на полу возле него скромный мудрый аскет, аспект символического отца. Мать наблюдает за ними в бессильной злобе и всё время мечет в них кручепереносы. Впрочем иногда на логике женского *******суального влечения отвлекается на теплое общение с подругами, и тогда впадает в перенос сама. Когда сложно выстроенная и хрупкая дружба с отцом рушится из-за Мары и Манги, из-за жадности сына, она погружается в меланхолию. Разрушение этого тандема предсказуемо, ведь оба они лишь изображают учителя и ученика, а на деле Федя покупает присутствие беспристрастного гуру. Суть их взаимодействия это перверсия и косплей. А материнская злоба – лишь еще один фактор. Брошенный Федя пытается уничтожить добытые крохи символического закона. Это происходит по-детски наивно: он напивается, упарывается, переедает, пишет гадости в интернете и мучает живых существ. Из этой слабости и болезненности его вытаскивает мать, но не как автономного субъекта, а как безвольного сынка. Дело кончается тем, что теперь восседает гранд-дама, а Федя простирается на полу перед ней. Отец наблюдает за парой типа мать-сын с магическим оком и легким скепсисом. Под его пристальным взглядом Федя ползает на коленях перед очередной инкарнацией великой богини, при этом запах в этом состоянии подмышек не вытесняется, как это было с волком Александром. Отец-мать и перебегающий от одного к другому в переносе сын – это треугольник разрываемой туда-сюда ги-по-те-ну-зы. В сухом остатке мы увидим сценарную схему. Из депрессивной фазы герой идет в духовку, и там с помощью эзотерики вываливается в репрезентуемый именем отца психоз, а из психоза выходит в состояние глубочайшего регрессивного переноса на материнский образ.

Таня из истерической позиции переходит в невроз, колеблется относительно выбора типа невроза, а после возвращается к перверсийному решению через архаичную идентификацию с агрессором. Если говорить психоаналитически, то герои стопорятся вокруг так называемой либидинозной фазы феминности, которая наступает после отлучения ребенка от груди. Ребенок на этом этапе взросления очень высоко ценит мать, много больше, чем отца, так как в матери сосредоточены все хорошие объекты: тепло, пища. Мать обладает фалличностью. Отец еще не воспринимается отдельно, он воспринимается лишь как материнский атрибут. Естественно, что ребенок хочет копировать мать, походить на нее. Если складывается так, что культурные требования и среда не видят ничего п***ого в копировании мальчиком матери, то ребенку не обязательно прилагать усилия по самоограничению и изменению направленности влечения, а также достигать генитальной зоны. Традиционный путь – в душе происходит конкуренция между ценностями и фиксациями оральной и анальной фазы, но в конце концов традиционное культурное влияние приводит к примату генитальной зоны. Если культурное влияние слабо, неоднозначно или же конкуренция между архаичной и генитальной установкой сохраняется с высокой интенсивностью, это может стать ядром внутреннего конфликта. Внутренний же конфликт может осложняться и усугубляться рядом внешних обстоятельств. Когда субъект регрессирует в конфликте, он отказывается от культурных ограничений генитальной фазы и приходит к идентификации с архаическим Сверх-Я. Отождествляя с гневно-всемогущей матерью, субъект апеллирует к праву силы, отбрасывает цивилизационное, аполлоническое, и теряет себя в дионисийском опьянении. Катарсис достигается в саркастическом разрыве мяса. Это голос Бабы Яги, голос злой мачехи, которая карает за мельчайшие промахи и недостатки. Шпыная за несовершенство, умаляя уверенность в себе, мачеха не дает Золушке достичь автономности, заняться собственным проектом и выйти из рабского повиновения. В авторском объяснении преодолеть проклятие и добывать ресурсы для себя Золушка может лишь в краткой вспышке молодости. Автор рисует молодость и красоту как быстро сгорающий бенгальский огонь, но когда молодость гаснет, то, согласно автору романа, тьма вокруг смыкается заново, и она еще гуще, еще беспросветнее, ведь, в отличие от детских лет, теперь уже нет надежды на молодость. Вот поэтому-то Толкиен и является идейным антиподом авторского образа Пелевина, ведь у героев Толкиена в логове шеллов в руке зажат фиалкадриэле, а пелевинский герой светит лишь бенгальским огнем. Герой Толкиена бесстрашно несет во тьму свет от звезды и полагается на братство. Герой Пелевина несет во тьму свет от зажигалки и не верит никому. Герой Пелевина расходует эпитет «эпичный» на пакет с несколькими штуками баксов, а в тексте Толкиена эпично всё. Общее впечатление «Тайных видов на гору Фудзи» – мы погружаемся в тревожно-меланхолический мир, где ни осень не приносит спокойного величия, ли весна – подлинного обновления. В романе Пелевина описан цикл сценарных приключений. Насколько он романтичен и загадочен, судить читателю. В конце романа персонажи так же далеки от счастья, как и в начале псевдодуховной одиссеи. Количественно Таня меняет одного бессубъектного мужа на другого, с прибавкой к доходу, то есть ценой потери естественного лица и возни со сверхъестественным путевку в Турцию она меняет на путевку в Барселону. У Феди количественно прибавляется зефирных ачивок, однако у героев нет даже качественных критериев, чтобы в полной мере оценить пройденный путь. Если бы текстовая Таня знала о психоаналитическом дискурсе, ей пришлось бы как огня бояться, что Федя войдет в качественный анализ и там найдет всё то, что было задолго до Тани. Те образы, для которых сама Таня была вторым, третьим изданием. И тогда Таня, как объект, просто не понадобится никому ни в нарядах, ни без них. Возненавидела бы Таня психоаналитика, с которым Федя освободился бы от болезненной навязчивости и чар приворота? Нет, если бы знала, что грамотный психоаналитик может сделать и Таню нужной самому важному для нее человеку в мире, перед которым меркнут образы любых Форбсов. Для встреч с Федями ей бы не понадобились привороты, мороки, верчения, порчи и мелькающие ящерицы. Скитания по чужим кратерам. Она смогла бы избавиться от дилеммы: быть либо кожаной подставкой для убора Снегурки, либо циничной охотницей. Она смогла бы, говоря языком текста, обрести для себя фиксированный номинал, который был бы стабилен при колебаниях чужого внимания. Качественный психоанализ может вернуть субъекта самому себе. Благодарю вас за внимание, дорогие друзья, с вами была Полина >dxtyrj. До новых встреч!
Размещено в Без категории
Просмотров 441 Комментарии 0
Всего комментариев 0

Комментарии

 


© Харьков Форум, 2003-2019